СТЕПАН

Жизненный путь нашего земляка

           Степан Иванович Печерских, Степанко, как звали его в семье, Степич, как звали его друзья, родился в Жуковой 28 августа 1924 года от Ивана Ивановича и Марфы Яковлевны. Это младший брат моего отца. Родился вместо моего старшего брата, потому как отец с мамой поженились в январе этого года и к октябрю-ноябрю у них должен был бы быть первенец, а родился Степан, последыш у бабоньки Марфы  на 46-м году её жизни. Разница между ними в возрасте была в 20 лет.

Отца лишился в 8 лет, матери в 11 и остался в семье старшего брата не то младшим братом, не то старшим сыном. Закончил Жуковскую начальную 4-классную школу и год ходил учиться в Долговку. Потом мы переехали в Куртамыш, и там он закончил 6,7,8,9 классы. Друзей-товарищей у него было всегда много: Борис Голов (самый лучший), Коленька Григорьев, Саша Колобов, Лисины, Пережегины, почему-то нередко с этой же компанией ходила девушка Голова Валентина. Думаю, все парни были влюблены в неё. Степан нередко напевал:

                   - Что ты, мальчик, смотришь, улыбаешься?

                    Или хочешь что-нибудь сказать?

                   - Хватит,  погуляли, поласкалися,

                    А теперь я думаю бросать.

                    Наклонила Валька низко голову,

                    Чёрными бровями повела

                    И ушла, красивая и стройная,

                    Одного оставила меня.

Борис Голов играл на гитаре. Хотел и Степан научиться, и папка купил ему гитару. Не знаю, насколько продвинулся он в этой науке, только играющим я его не видел. Но эта музыкальность все-таки имела продолжение, пусть не на нём, так на старшей дочери его отразилась. Наталья Степановна закончила Ташкентскую консерваторию по классу аккордеона и длительное время потом преподавала музыку там же. Собирались парни у нас нередко в большой комнате. Звенела гитара. Тогда она была семиструнной, и играли на ней, как на гитаре, перебирали струны пятью пальцами правой руки, а пять пальцев левой перебирали лады грифа. Это сейчас бьют по струнам всеми пятью пальцами, словно играя на балалайке. Это не теперешние четыре аккорда для любой песни. И гитара не издавала звуки бряк-бряк, а пела, плакала, смеялась. Иногда ребята пели, а вот плясок не было, да и танцы почему-то не танцевались. Реденько только, когда с ними была   Валька, пробовали кружиться в вальсе. Мне и Клаве в это время в ту комнату хода не было. Как он любил делиться с друзьями тем, что у него было! Последнюю рубаху готов был снять и отдать, если кому-то надо. Сходили мы с Клавой за груздями, принесли домой и решили пельменей настряпать. Никогда мы это ещё не делали, готовое только ели, а тут решили сами настряпать и  всех наших накормить. Намыли, я грузди в корытце рублю, а Клава тесто заводит. Уселись. Стряпаем. Штук 20 уже готовы, а сколько их надо нам на пять человек, мы и  понятия не имеем. Дверь настежь – Степан с друзьями-товарищами заходит. «О! Пельмени! Ребята, сейчас я вас угощу!» Все прошли в большую комнату (мы в кухне стряпали), а Степан нас торопит: «Давайте побыстрее, я же пообещал. - Вот у нас уже и три десятка. – Варите!» Что ж, я таганку на шесток ( видел ведь, как мама варит), в чугунок настряпанные пельмени склал, посолил, холодной водой залил и на таганок поставил. Под чугунок щепок наклал, поджёг. Варитесь! Степан через пять минут бегает, спрашивает: «Готовы? Готовы?» А какое там готовы, коль они ещё и не кипят. Наконец закипели. «Мешай!» Я взялся мешать, а там комок теста вперемешку с груздями. Когда Степан рассказал ребятам, как мы эти пельмени варили, смеялись они, наверное, не один день. А нам перед Стёпой стыдно было, что мы его подвели: слово-то он не сдержал, друзей не угостил.

           Ещё одно занятие. Стал входить в моду футбол. На месте квартала перед нынешним зданием милиции был стадион. Занимал он весь теперешний квартал,  был хорошо огорожен штакетником, с футбольным полем посредине, с ямами для прыжков, волейбольной площадкой, беговой дорожкой с травяным покровом. Прежде это был участок степи. Его тщательно выровняли, срезав лопатами вручную все бугорки и засыпав ямки. За короткий срок была создана футбольная команда, в которой выделялись братья Потаповы. Я уже писал, что это было время рождения новой культуры, время сильнейшего оживления народа во всём:  в образовании, в кино, в театре, в спорте. Люди как бы проснулись и захотели всего сразу, и оно не враз, но появлялось. Где-то около 37-38 гг. была построена начальная школа на теперешней улице Матросова (сейчас там, кажется, школа рабочей молодежи). На месте нынешней школы-интерната была построена деревянная двухэтажная семилетняя школа. После построена школа на Заимке. Всеё это делалось из дерева, но обстоятельно, на долгие годы.

            Вечерами молодёжь в летнее время шла в парк. Он был устроен в сосновом бору за старой больницей. Проложены дорожки 2-2,5 метра шириной и засыпаны песком, а по бокам обсажены акацией. Небольшие будочки–ларёчки, морс (напиток кисловато-сладкий, но не газированный), мороженое, сладости (пряники, конфеты). Про пиво тогда почему-то и разговора не было. И нигде в этом парке ни капли спиртного. И нигде ни одного пьяного. Тут же в парке летний кинотеатр, танцплощадка. Очень неплохой духовой оркестр. И за все годы, что я там прожил, не слышал, чтобы в парке кого-то ограбили, обокрали, избили, изнасиловали. Не слышал. Такие вот пироги. Я зачем это всё столь подробно описываю? Да только затем, чтобы показать атмосферу, в которой жил Степан и его товарищи – тогдашняя молодёжь, показать, на чём она воспитывалась, какие в её сознании закладывались идеалы. Ходил, конечно, в парк и Стёпа. А в футбол мы играли у себя во дворе втроём: он, я и Клава. Мы сшили мяч из тряпок и набили тоже тряпками. Я писал об этом раньше.

           И за все эти годы я не видел, чтобы он или кто-то из его друзей был хотя бы чуточку под градусом. Что это? Боязнь старшего брата? Не думаю. Тогда почему не боятся братьев сейчас? Видимо, это была принятая тогда норма поведения.

           В сентябре 41-го Степан должен был пойти в 10-й класс и в июне 42-го закончить. А дальше у отца были планы на институт.  Война перевернула всё!  В июне 42-го он заканчивал, но не 10-й класс, а ускоренные курсы механиков- водителей Т-34, куда ушёл весной из Копейска с шахты в семнадцать с небольшим лет. Дело в том, что после ухода моего отца на фронт (об этом я тоже уже писал), Степан, чтобы не обременять нашу семью, ушёл в Жуково к сестре, тёте Дуне. Но у той тоже трое своих, как и у нас. Осень он поработал в колхозе, а потом махнул в Копейск на шахту.  Работал  там и подал заявление в военкомат: «Хочу на фронт». Чтобы парень стал постарше,  его на курсы механиков-водителей что-то на 2  месяца. А там срочно формировался Уральский добровольческий танковый корпус, вот и готовили этаких желторотеньких водителей, которые «…потом пошли на фронт, не долюбив, не докурив последней папиросы». Хватило этому механику досыта и горького, и солёного.

           -   Четыре танка подо мной сгорело. Первый под Курском у Прохоровки.  Из него трое выбрались. Вот сражение было! Сейчас вспомнить – и то дрожь берёт! Иной раз думаешь, а чего там больше было, людей или танков? От танков на поле тесно было. Второй и третий – в Польше. Из этих я только один уцелел (бронеспинка спасла водителя!), а из четвёртого командира вытащил, раненого, но выволок и до санбата доставил. Перед самым Берлином на Зееловских высотах это было.   Это подвигом засчитали, и «Красную Звезду» получил за это.  -  И Курск, и Польша, и  Берлин – вот его путь. - Берлин взяли, думаем, всё! Войне конец! А наш корпус из-под Берлина да на Злату Прагу. Рыбалко нами командовал. В Праге восстание, чехи с немцами друг друга рвут, только клочья летят, а по настоящему-то расхлёбывать нам досталось. Восстать-то восстали пражане, а силёнок-то маловато оказалось, вот и обратились к нашему командованию: «Помогите!» Вы спросите, как я без танка, ведь мой сгорел на Зееловских высотах.  А я в тот же день другой танк получил, потому что мой был под командиром батальона. Взяли Прагу. Тут Победа! Всё! Живы! Палили в тот день мы из всего, вплоть до башенных орудий.

А через три дня приказ: «Выступаем. К бою!» Забили танки боеприпасом под самую завязку и «…жди меня, моя Маруся!...» Как мы к тому городку летели, сейчас, наверное,  так легковые машины не ездят. И городок-то небольшой. Вошли. Всё в дыму. Оказалось, что какая-то  немецкая часть осталась ещё, не сдаётся, огрызается. Ликвидировать!! Дымища! Улицы узкие, ни черта не видно. Я возьми да и открой свой смотровой люк. А откуда-то сверху, с чердака или с крыши мне на лобовую броню гранату – хоп! И впился осколок в череп за ухом, и отвоевался сержант.

             Госпиталь. Осколок достать – череп долбить надо. Наркоз нельзя – не проснёшься. Ремнями к столу прикрутили.  Терпи!! В рот бинтов натуго натолкали. Терпи!! И началась операция. Сделали, но неудачно – нагноение. Вторая операция. Череп долбят – я марлю жую. Третья операция.  Четвёртая. Более полугода в госпитале. Дыра в черепушке так и осталась – не нога, тут удлинить нельзя, не разрастается кость, не затягивает рану. Выписали.

            -  Где живёшь? Куда ехать?

            -  За Уралом.

            - Там тебе жить нельзя – смерть. Нужен тёплый  климат. В Средней Азии тебе место, там будешь здоровым и жить будешь

            Будешь жить!  А парню 20 лет, 21 будет только через месяц, а он уже калека.

           Вернулся домой. Все-таки четыре года не видел всех родных, повидаться надо бы. Исхудавший, мало возмужавший, но всё так же ласково от души улыбается. На меня:

         -   Что же ты,  Коля, письма-то так редко писал? Они так нужны были!

         А откуда мне было знать, что они там были так нужны? А откуда ему было знать, что мы всю войну писали на газетах, если удавалось где найти, да на старых исписанных тетрадях между строк разведённой сажей или свекольным соком и сушили написанное над печкой? Не знал он, что найти на письмо лист бумаги – великая проблема. Это уж после я узнал, что значат письма для солдата и от солдата, когда отправил служить своего сына. Требовал от него, чтоб писал он не менее двух раз в неделю, пусть по три слова,  но дважды. Сам слал ему и по два, и по три, записывая всякий раз по 10-12  страниц, разговаривая с ним в этих письмах, рассказывая о том , как встал да что делал, какая погода во дворе и сколько щенят у Топки.  А Степану тогда о чём я мог писать? О том,  что конотопка уже в два пальца высотой и её можно щипать, сушить, толочь в железной ступке и сыпать в квашню? О том, что вчера я наловил целую сковородку мальков, мы их испарили в молоке и съели? Мы, пацаны, думали только о еде, каждый день заботились, чтоб она была, а не о письмах.  И все-таки я понимал, что за письма эти, за редкость их я виноват перед Степаном, а потому не смог ничего ответить и только опустил голову.  А он потрепал меня по плечам да по-доброму так, по-братски:

           - Ладно, это прошло. Сейчас дальше жить будем. Рассказывай, что у тебя и как. - Посидели, поговорили. Про жизнь нашу – вот она, перед глазами, посмотри и всё поймёшь. Про папку расспросил всё, письма его прочитал (сейчас не сохранились, а вот от Степана парочка писем из далёкого 44-45-го года сохранилась).  Как мы донимали его с моим сродным братом Иваном!  «Рассказывай, как она там,  война эта самая, шла, да как ты воевал». А он отнекивался: «Ребята, она ещё и сейчас у меня перед глазами, мне о ней и вспоминать не хочется, а не только рассказывать». Жил он тут у тети Дуни недолго, уехал в Среднюю Азию, в тёплый климат (жить-то ведь хочется!), и запропал его след надолго – ни писем, ни весточки что-то около 10 лет. Правда, в сельсовет пришёл однажды запрос на него. Откуда запрос, что запрашивали – сейчас не помню. Видимо, не знал точно.

           И вот около 55-го приехал сам. Перед этим письмо прислал, где просил прощения за то, что потерялся так надолго, но зато сейчас будет писать часто, да и стращал, что свидимся скоро. Вот и приехал. 10 лет – это не 4 года. Изменился, конечно, больше, да и возраст за 30 перешагнул.

            Оказывается, все эти годы он так и был там. Перепробовал различные работы, побывал в перипетиях многих, что-то рассказывал он,  но вот я на сегодня вспомнить не могу. Сейчас на твёрдом месте, женился, взял Галину Семёновну, и уже Наташка родилась. Здоровье получше, но дыра за ухом так и осталась, ватой затыкал.  Главная проблема сейчас – зубы. Пока в 45-м марлю жевал – расшатал основательно, сейчас один за другим валятся, всего несколько штук  осталось.  Приезжал после ещё не раз и с Галиной, и с Наташкой. Приветлив всегда, ласков – материны гены.

           Был и я у него. Встретил он меня в Ташкенте на аэродроме где-то в час ночи. Поле освещено. Издали увидели друг друга, побежали. Обрадовался, обнял. Жил он от Ташкента километров за 20-25 в Урта – Ауле. Работа тут же – зона, и он там замполит начальника зоны,  парторг. В капитанском, кажется, звании. Заочно учится в Ташкентском педагогическом. В семье Лариска ещё появилась. Квартира трёхкомнатная в двухквартирном доме. Около – участок 4-5 соток. Немного картошки, лук, морковь, несколько яблонь, два бархатистых персика, один прекрасный нектарин – голый персик.

       Галина встретила богатым столом: еда горячая, куча фруктов: яблоки, персики, виноград нескольких сортов..

           -  Ешь, Коля, фруктов ешь больше.

            Знает ведь, какие за Уралом персики в земле созревают, потому и хочет, чтоб я тут, в Ташкенте, насытился тем, чего дома нет. А Коля взял 2-3 виноградины,  проглотил, похвалил и на этом закончил.

          -  Почему не ешь?

         - Не привык я, Степан Иванович, к этой еде. Нравится, а не хочу. У нас, сам знаешь, картошка на первом месте, а фрукты – это в наших местах редкость, потому и не привыкли мы к ним.

          Утром встали.

         -  Пойдём. Сад посмотришь.

Море  роз!  40 кустов и все разные.

        -  Это Галина насадила, да и я их люблю.

Подошли к нектарину, конечно, я первый раз его вижу.

        -  Что за фрукт?

       -  Нектарин это , голый персик.

Тряхнул за ствол – они градом на землю.

       -  Ешь, Коля.

Коля вчера съел три виноградины. Сегодня взял персик, откусил раз, другой, едва доел.

       - Ты что фрукты не ешь?

       -  Спасибо, Степа, я наелся. Ты же понимаешь, что мы к ним не привыкли. Я же первый раз такое ем.

        Заблеяли овцы.

       -Это я пару купил, курдючные, гиссарские, вон в сарае сидят. Откармливаю к празднику. (Или какой-то рамазан, или курбан-байрам ожидался.)

       Пошли в совхозный сад.  200 гектаров! Яблони рядами, кажется, до горизонта.  Плодов – ветки ломятся. Под каждой яблоней падалицы – куль набрать можно.

           - Почему не подбираете?

          - Куда их?

           - Скоту скормили бы.

          - Рабочих рук мало, 800 человек всего.

На другой стороне улицы – кукурузное поле. Где-то трактор работает.

          - Где он? Что делает?

          - Кукурузу раскашивает. Вот его и не видно.

Конечно, как увидишь, коль кукуруза выше 3-х метров. Я решил похвалиться:

          -У нас в прошлом году был неплохой урожай, кукуруза дала по 250 центнеров зелёной массы.

          - А у нас меньше 800 центнеров считается уже плохим урожаем.

          - Сколько же коровы у вас молока за год дают?

          - От 8000 и выше.

          - А у нас до 2000 и ниже.

Вдоль улицы арыки, по ним журчит бегущая с далёких гор вода. На два метра от арыка – зелень, дальше – голая земля, твёрдая, как камень, глина какая-то серовато – синяя. А дай воду, воткни  оглоблю – к осени телега вырастет,  настолько плодородна.

        На третий день:

- Поедем, я тебе Ташкент покажу.

         Красивый город. Зелёный. Вода вдоль всех улиц журчит.Театр оперы и балета имени Алишера Навои прекрасен. Фонтанище « Дружба народов» - громадина!  Дружба народов…Посмотрели бы на эту дружбу сейчас…На чём она держалась?

        Вечером.

 - Домой мне надо, Степа. Я ж с курорта, месяц уже не дома.

 - Ты что? Три дня погостил и всё?

- Надо. Ты мне билет купи, я без денег.

        Галя в этот вечер затеяла пельмени стряпать, тесто приготовила, Степан фарш намолол, я скать уселся. Только смотрю, они меня отстранили.

       - Я плохо рассыкаю? У вас колобки какие-то, по-моему, крупноваты.

       - Потому и отстранили. Ты дома привык  свои пельмени стряпать, а тут немножечко другие.

         Смотрю, рассыкает Галя сочень чуть поменьше тех, на которых моя Франя картовные шанежки стряпает, а Степа в этот сочень мяса кучу и защипал.  Вот пельмень так пельмень! Такой на вилку подцепишь – держи крепче!

        - Не проварится?

        - Проварится. У нас всё проварится.      

 Газ, не виданный мною до этого. Котелок – казанок чугунный. Немного времени прошло – пельмени на столе. Галя насыпала мне их в тарелку штук 12, ел я ел – десяток не осилил. Вот еда так еда! Это, брат, тебе не виноградины глотать.

        На другой день.

          - Вот билет. Вот два чемодана: в одном – виноград, во втором – яблоки. Вези домой. -  Пассажиру разрешается на самолёте 30 кг груза бесплатно. Ну, как сказать – бесплатно, стоимость перевозки этого груза, конечно, включена в стоимость билета, но  считается -  бесплатно. Поставили на весы – 50 кг За 20 кг заплатил он 8 рублей, по 40 копеек за килограмм. Проводил до самого самолёта. Обнялись. Полетел.

           Вот так по-братски встретил, по-братски проводил. Последний раз приезжал в 74-м, в декабре.  50 лет!! Решил всех объехать, всех повидать. Не знаю, что ему вещало сердце его, как будто со всеми прощался.  50 лет – разве это срок для жизни?

          Сидим вечером с ним (это в последний приезд), далее полуночи сидели всего за одной бутылочкой. Жаловался он, что сердце беспокоит последнее время, потому и не выставлял я более. Спрашиваю:

      - Вот ты тоже  и радио слушаешь, и газеты читаешь. Скажи-ка мне, как это у нас получается? Вот в прошлом году радио говорило, что посевную закончили на неделю раньше, чем в позапрошлом, а нынче говорят, что на неделю раньше, чем в прошлом. Это если за последние годы только подсчитать, то получится, что мы отсеваемся где-то около Рождества по этим сообщениям. А на самом деле  сев как шёл в мае, так и идёт. Кому и зачем нужны эти враки? 

          Усмехнулся парторг. Что он мог ответить? А я продолжаю:

        - Надои молока в прошлом году возросли по сравнению с позапрошлым на 200 литров, а в нынешнем мы надоили на 200 литров больше прошлогоднего – вот сообщения наших газет. На деле же все три года подряд  они колеблются в пределах 1800+20-50 литров. Иначе, если взять по сообщениям, у нас должно быть море молока, озеро сметаны и Эверест масла. А в магазине пусто.

         Коротко ответил:

                  - Политика….

  14 апреля 1975 года от Галины телеграмма: «Степан умер». На похороны ехать? Как? Сунулся к директору, чтоб дал неделю – отказ:  ожидается областная проверка.

             Спит в далёкой ташкентской земле наш младший дядя, наш старший брат Степан Иванович. Мечтал он дожить до 25-летия Победы и уйти со службы. Всего три недели не дожил. Мечтал, что должны ему перед уходом майора присвоить, и пенсия повыше будет.

           - Я же институт заканчиваю, в школу работать пойду. Наташка вот консерваторию закончит, Лариска учится. Потом Галина на пенсию пойдёт. Девки замуж, а мы сад разводить да внуков нянчить. - Нет, не сбылись мечты его. 

              В обед пришёл домой.

             - Что-то плохо мне, сердце жмёт. Лара, позвони маме.

Сам присел на диван. Пока Лариска звонила, он упал вперёд лицом на пол с дивана и …был таков. Неудивительно было с его судьбой умереть от сердечного приступа: перенести столько не каждое сердце сможет.

              Прощай, брат!!!  Не в родном бору, не возле родительских могил твоё последнее пристанище, но такова, видимо, на то Воля Божия.

                           …Да будет Воля Твоя

                               На небеси и на земли….

Н. Печерских, с. Верхнее.

Добавлять в RSS для Яндекс.Новости: 

Комментарии

Все новости рубрики Общество