Сквозь тернии к звёздам

«Господи, да будет на всё воля твоя».

Иван Филиппович Бабин родился в селе Ключевском Курганской волости Челябинского уезда Оренбургской губернии (таково было тогда территориальное расположение нынешних Ключиков) в семье крестьянина. Район Куртамышский появился позднее, уже при советской власти в 1924 году, а Курганская область только в 1943 году. В конце 19 века Ключевское было большим селом с населением около тысячи человек. Жить бы, казалось, спокойно, пахать землю, растить хлеб и детей своих, но...нужда проклятая задавила; ни быка, ни лошади не было у них, только коровушка-кормилица да трое детей, из которых старшему - Ивану - было всего семь лет. Сам Филипп тоже не работник на пашне: ему ещё в восемнадцать лет лошадь копытом разбила колено. Ногу отняли, поставили деревянную. Пришлось осваивать портняжное ремесло и шить всё, что заказывали односельчане. А жена вдруг заболела и ушла в мир иной, оставив вдовца с тремя детьми семи, да пяти, да двух лет. Сам стряпал и варил, сам стирал и в бане отмывал детву свою, ведь на такую семью да за инвалида жену найти - дело не простое. Старшего — Ивана — пришлось отдать внаймы, в бороноволоки на всё лето к зажиточному мужику. Верхом на лошади, запряжённой в борону, кружил он день-деньской по вспаханному полю, разборанивая пашню, а сам Филипп до полуночи просиживал за швейной машинкой, зарабатывая на кусок хлеба для своих галчат.
Ваня зимой учится в церковно-приходской школе, успешно заканчивает её, и местный священник Александр Павлинов «... просил меня у отца, желая дать образование дальше, но отец отказал, сказав при этом: «Как я его отпущу, ведь он у меня правая рука, а мне ещё двух поднимать надо». Намучившись один, через два года отец женился, привёл в дом мачеху. «...На неродную мать я не обижаюсь, она нас растила, но...было нелегко», - пишет в своей автобиографии Иван Филиппович. Почему нелегко? Думаю, тут и объяснять не надо.
Вера среди народа была тогда сильна, и маленькая сельская церковь не всегда вмещала прихожан, особенно в дни двунадесятых праздников: Рождество Христово, Пасху, Троицу. «...Отец был глубоко верующим человеком, грамотный, воспитался на святоотеческих книгах, обладал хорошим голосом, твёрдо знал церковную службу, пел, читал, обучал молодых псаломщиков. Он не оставлял и меня и всегда брал с собой. Голосом цыплёнка я уже пел в церковном хоре, читал «Псалтирь» и так до совершеннолетнего возраста». 
К десяти годам Ваня знал всю церковную службу. «Неисповедимы пути Господни», - говорит Библия, а вот свой путь Иван определил и знал точно. В пятнадцать лет он выполняет обязанности псаломщика и свой дальнейший путь видит только в одном - в служении Богу. Но путь от псаломщика до священника долог. Нужно пройти ещё одну ступень - стать диаконом. Это не военная служба, где через определённый промежуток времени присваивается очередное звание. Здесь учитывается всё: и семья, и отношения в ней, и поведение самого будущего священника, и его умение проповедовать Святое Учение Христа, и отношения со своей будущей паствой. С семьёй у Ивана было всё в порядке: в 1905 году он женился. Родились дети. Но в 1907 году пришла повестка, и пришлось идти на солдатскую службу в царскую армию, в 41-й стрелковый полк в городе Новосибирске. Отец Иван вспоминает: «При части был храм. 
Полковой священник протоиерей Николай Звездин, видя мою способность и прилежание к храму Божию, рапортом к командиру полка взял меня из учебной команды в храм псаломщиком, и я жил у него на квартире (в городе), исполняя свою обязанность. Так и служил до октября 1910 года, до демобилизации. Прибыл в родную семью, вступил в дела по крестьянству, а тяготение имел к храму. Весна 1911 года была засушливая, и хлеб не вырос. Бесхлебица заставила меня оставить семью и идти искать кусок хлеба и для себя, и для своей семьи. Я ушёл в Курган, подал заявление во временную комиссию и держал экзамен на звание псаломщика, так как всё это время хоть и исполнял эту обязанность, но документа на это не имел. Выдержал отлично, подал заявление епископу Евсевию Тобольскому, получил назначение на должность псаломщика к храму Покрова Пресвятыя Богородицы в Онуфриево-Ядуторовском уезде и зажил самостоятельной жизнью, исполняя должность и занимаясь крестьянством. Жилось неплохо. В 1914 году вспыхнула мировая война, и я был мобилизован 20 июля на фронт. Меня определили в 43-й полк, а прежний, родной мой полк стоял рядом. Я подал рапорт и перешёл в него обратно. Командир полка полковник Ясныгин был мне как друг, и священник Николай Звездин был тут же. И снова началась моя любимая работа в походной церкви. Вскоре отец Николай был ранен, попал в госпиталь, а потом уехал домой, а я принял походную церковь и до 1918 года был при ней. В феврале 1918 года я вернулся домой, занял своё прежнее место в храме Покрова Пресвятыя Богородицы и служил там до 1922 года. Семья настаивала вернуться домой, в Ключевское, мы выехали туда, и я снова занялся крестьянством. В 1925 году по рекомендации местного священника отца протоиерея Иоанна Редькина к епископу Константину о моём рукоположении в сан священника я был вызван в Екатеринбург. Там в декабре месяце был рукоположен сначала в сан диакона. Диаконом я служил всего две службы при кафедральном соборе, а в третью архиепископ рукоположил меня в сан священника, и я получил назначение с определением к храму Святого Николая Мирликийского Чудотворца в с. Нижнее Куртамышского района, куда и отбыл пока без семьи».
Вот с этого времени и начинаются гонения, постоянные, непрерывные. В 1928 году ему преподносят немалую цифру вывозки хлеба государству, а в амбаре у него пусто: старый хлеб съели, а новый выбило градом. Тогда дело передают в суд. «...Посадили меня на подсудимую скамейку, но судья в приговоре оправдал меня, так как хлебушка-то у меня действительно не было». После того райфинотдел подносит ему единовременный налог, хотя по закону священнослужители этим налогом не облагались. Тогда местные власти распродали всё его имущество за бесценок, оставив только избу, в которой жила семья. Хотели и её продать, но дети его в это время болели скарлатиной, и избу оставили. Неправильные действия местных властей отец Иван доказал, но это только усугубило и без того тяжёлое положение. Пришлось семью перевезти тоже в Нижнее, но от властей не скроешься, они сумеют между собой договориться И там председатель сельсовета приходит ночью с таким же товарищем, как и сам, и забирает сундук со всем имуществом. Снова отец Иван обращается к районным властям. Те приказывают сундук вернуть, и его возвращают, но именно только сундук, а вещей в нём нет никаких. Софронов не унимается. Церковный дом был занят под школой, квартиры для священника нет. Приходилось снимать квартиру у других жителей, но и тут Софронов снова показывает себя: он гонит из дома и отца Ивана, и хозяев. Нет места священнику в Нижнем. «...Займу пустой дом, кое-что подделаю, чтобы жить можно было, опять идёт Софронов и велит освободить, так как именно этот дом нужен сельскому совету. И загнал он меня в церковную сторожку, малюсенькую избушку, а у нас семья восемь человек да дядя матушкин девятый, мы там чуть не задохли». 
Неподалёку от церкви продавали небольшой домик — пятистенок. Вот его и купил отец Иван, купил в рассрочку, в долги залез. Казалось бы, уж сейчас-то все должны успокоиться - так нет! Огород обрезали по самое крыльцо - не смей садить! В колодец по воду — не смей ходить! А соседей, кто останавливался да разговаривал с отцом Иваном, штрафовали. Так был объявлен настоящий бойкот. Скажите, кто заставлял этого человека так поступать? Что двигало его действиями? Я думаю, это только стремление выслужиться, показать свою непримиримость к религии и к тем, кто несёт её людям. Именно такие арестовывали священнослужителей, выносили обвинительные приговоры и приводили их в исполнение. Но эти репрессии были ещё впереди.
И опять пишет отец Иван: «Нижнее - село бедное. По всей округе храмы: в Обаниной, в Берёзовом, в Верхнем. Нижнёвский приход мал, значит, и доходы крайне малы. А село ещё разделено пополам со старообрядцами, а те в церковь не ходят. Храм запущен - не пролезть. В кассе церковной — ни гроша, свечей купить негде и не на что. И вот всю эту работу-заботу пришлось взять на себя». И священник отправляется по окрестным деревням с протянутой рукой просить помощи у паствы. А окрестных деревень было не так уж и много: Малетина, Перевалова, Губанова. Другие принадлежали к Обанинскому, Берёзовскому, Куртамышскому приходам, и соваться в них было нельзя: у каждого прихода свой священник, и переходить дорогу брату своему было бы ой как не по- Божески. Но что могли дать миряне в то время, в конце двадцатых годов? Только лишь какие-то копейки, а на благоустройство церкви нужны были немалые средства. Но он всё-таки идёт, идёт и собирает эти копейки, просит помочь, почистить, помыть и постепенно восстанавливает храм. 
«...Дела пошли лучше. Храм я восстановил, привёл в хороший вид, и служить в нём стало приятно». Труднее было со свечами: покупать готовые — денег не было, делать самому - материала нет. Удалось связаться с друзьями из Онуфриево-Ялуторовского уезда, которые там, в тайге, занимались пчеловодством, и они присылают ему воск, а уж он вечерами растапливал его и отливал свечи. Затеплились огоньки перед святыми иконами, преобразуя свет Учения Христова. А материальное положение отца Ивана было крайне неблагоприятным. За этими хлопотами не оставалось времени на ведение хозяйства, на крестьянские дела. Да и вести их было и негде, и нечем. Хозяйство его было распродано полностью: ни бороны, ни плуга, ни лошади, ни коровы, поэтому семья живёт по-нищенски, впроголодь. Чтобы прокормить свою немалую семью, (Помните? Там было девять человек.), пришлось пойти к своим же мирянам в работники. «...Я нанимался в работники: копал и садил огороды, осенью помогал убирать в них. Когда начиналась жатва, косой-литовкой с грабельцами (было тогда такое орудие труда, которым скашивали хлеб аккуратно, колосок к колоску, укладывая в ряд), а хозяюшка моя с дочерями связывала его в снопы». Нет, вы представляете священника, который работает по найму у своей же паствы? Он получает за свой труд мзду: картофель, хлеб и этим кормит свою семью. Ведь церковь была отделена от государства и никакой помощи от него не получала. Заработной платы священник не получал, так что кормиться приходилось только своим трудом. И в то же время он должен был выполнять свои обязанности: проводить воскресные и праздничные службы, исповедовать и причащать, крестить и отпевать, то есть делать всё, что положено отцу духовному. А гонения? А гонения продолжались. 
В 1937 году, видимо, под воздействием приказа №00447 Комиссариата Внутренних Дел Ивана Филипповича арестовали. «...В 1937 году меня посадили, держали пять месяцев и выпустили без суда и следствия». Куда сейчас? Обращаться к своему духовному начальству с просьбой о переходе в другой приход - не получится. Всё высшее начальство: архиепископы и епископы - арестованы, многие из них расстреляны, а церкви во всех или почти во всех приходах закрыты. Тридцать седьмой год - это время господства Ежова (ежовщина!), наркома НКВД, время самого страшнейшего гонения на церковь. 

(Продолжение следует.)